Начинается повесть описанием быта бурсы. "Грамматики, риторы, философы и богословы, с тетрадями под мышкой" брели в класс. Грамматики были еще очень малы; идя, толкали друг друга и бранились между собою самым то-неньким дискантом; они были все почти в изодранных или за-пачканных платьях, и карманы их вечно были наполнены вся-кою дрянью, как то: бабками, свистелками, сделанными из пе-рышек, недоеденным пирогом, а иногда даже и маленькими во-робьенками... Риторы шли солиднее: платья у них были частич-но совершенно целы, но зато на лице всегда почти бывало ка-кое-нибудь украшение в виде риторического тропа: или один глаз уходил под самый лоб, или вместо губы целый пузырь, или какая-нибудь другая примета; эти говорили и божились между собою тенором. Философы целою октавою брали ниже; в кар-манах их, кроме крепких табачных корешков, ничего не было. Лапасов они не делали никаких, и все, что попадалось, съедали тогда же; от них слышалась трубка и горелка иногда так дале-ко, что проходивший мимо ремесленник долго еще, остановив-шись, нюхал, как гончая собака, воздух". На рынке философов и богословов боятся задевать, потому что "философы и богословы всегда любили брать только на пробу и притом целою горстью". "Весь этот ученый народ, как семинария, так и бурса, кото-рые питали какую-то наследственную неприязнь между собою, был чрезвычайно беден на средства к прокормлению и притом необыкновенно прожорлив... и потому доброхотные пожертво-вания зажиточных владельцев не могли быть достаточны. Тог-да сенат, состоящий из богословов и философов, отправлял грамматиков и риторов под предводительством одного фило-софа, - а иногда присоединялся и сам, - с мешками на плечах опустошать чужие огороды. И в бурсе появлялась каша из тыкв. Сенаторы столько объедались арбузов и дынь, что на другой день авдиторы слышали от них вместо одного два урока: один происходил из уст. другой ворчат в сенаторском желудке..." В июне в киевской бурсе начинаются каникулы, и бурсаки расходятся пешком по домам. Они идут по дороге, по очереди сворачивая с нее, чтобы перед домами селян петь канты и полу-чать за это что-нибудь из еды. Среди прочих сворачивают вме-сте в сторону богослов Халява, философ Хома Брут и ритор Тиберий Горобецъ. "Богослов был рослый, плечистый мужчина и имел чрезвы-чайно странный нрав: все, что ни лежало, бывало, возле него, он непременно украдет. В другом случае характер его был чрез-вычайно мрачен, и когда напивался он пьян, то прятался в бурьяне, и семинарии стоило большого труда его сыскать там". "Философ Хома Брут был нрава веселого. Любил очень ле-жать и курить люльку. Если же пил, то непременно нанимал музыкантов и отплясывал.тропака. Он часто пробовал крупно-го гороху (наказание), но совершенно с философическим рав-нодушием, - говоря, что чему быть, того не миновать".
"Ритор Тиберий Горобець еще не имел права носить усов, пить горелки и курить люльки. Он носил только оселедец, и потому характер его в то вр.емя еще малр,развился; но, судя по большим шишкам на лбу, с которыми он часто являлся в класс, можно было предположить, что из него будет хороший воин. Богослов Халява и философ Хома часто дирали его за чуб в знак своего покровительства и употребляли в качестве депу-тата". Трое бурсаков направляются на хутор, чтобы переночевать и раздобыть продуктов. Ночь темная, бурсаки сбиваются с пути, набредают на небольшой хуторок, стучатся в хату. Дверь им от-воряет несговорчивая старуха, которая ни за что не хочет пус-тить их переночевать, потому что у нее много постояльцев. На-конец, поддавшись на настойчивые уговоры молодых людей, старуха пропускает всех троих во двор, но отказывается накор-мить юношей и настаивает, чтобы все они легли спать в разных местах. Хоме Бруту достается место в пустом овечьем хлеву. Вдруг дверь открывается, и входит старуха с распростертыми объять-ями. Старуха вскакивает на Хому верхом, и он скачет вперед. Оглядываясь по сторонам, Хома замечает русалку в ручье, по-нимает, что попал в руки нечистой силы, принимается читать молитвы. Затем, изловчившись, сам вскакивает верхом на ста-руху, хватает с дороги полено и начинает бить им ведьму. Та кричит, голос ее постепенно становится все чище и приятнее. Наконец она падает, едва живая, на землю, и Хома видит перед собой не дряхлую старуху, а молодую красавицу. Хома бро-сается бежать без оглядки, возвращается вместо каникул в Киев. Распространяется слух, что дочь одного богатого ситника (который живет верстах в пятидесяти от Киева) вернулась од-нажды с прогулки избитая и находится при смерти. Неожидан-ностью для всех становится её последняя воля: она требует, что-бы после ее кончины три ночи читал над ней молитвы киевс-кий бурсак Хома Брут. Ректор категорически не принимает от-каз Хомы отправиться в путь, дает ему наставление не уронить престижа бурсы. За Хомой от сотника присылают экипаж. По пути сопровож-дающие напиваются, и Хома просит их отпустить его. Те уже совсем было соглашаются, только случайность заставляет их задержать бурсака (один из подвыпивших желает расспросить Хому о бурсе и сам собирается пойти туда поучиться). На другое утро по приезде Хомы в дом сотника выясняется, что ночью панночка умерла. Сотник зовет Хому к себе, спра-шивает, откуда его дочь могла знать бурсака. Оба они не нахо-дят ответа на этот вопрос, и сотник заявляет, что Хома, что бы ни случилось, отчитает над покойницей три ночи, а иначе он будет иметь дело с самим сотником. Они идут в церковь, где стоит гроб, и Хома узнает в усопшей ту девушку, которая, обер-нувшись старухой, скакала на нем верхом, которую он смер-тельно избил поленом. Хома отправляется на кухню обедать. Там сидят дворовые люди сотника и наперебой обсуждают то, что покойная панноч-ка была ведьмой (есть несколько свидетелей). Панночка скака-ла верхом на влюбленном в нее псаре Миките, который потом сгорел сам собой, извела, искусав насмерть и выпив кровь, жену и ребенка казака Шептуна и пр.
Хома идет "работать", думая, что уж как-нибудь отчитает, а сотник за это набьет ему карманы червонцами. В первую ночь Хома лепит повсюду в церкви свечи так, что все помещение озаряется яркими огнями. Хома начинает чи-тать и все время оглядывается на гроб, ожидая, что мертвая вста-нет из недр. Ведьма действительно поднимается, идет по церк-ви, ищет его. Хома тараторит молитвы, очерчивает себя кру-гом, за пределы которого, как известно, нечистая сила проник-нуть не может. Панночка ложится обратно в гроб, а гроб начи-нает летать по церкви. Хома все громче читает молитвы, и гроб никак не может проникнуть внутрь круга. Ведьма пытается вновь подняться, но тут слышится крик петуха. Гроб захлопы-вается. Днем люди обсуждают, правда ли панночка была ведьмой. Дорош утверждает, что ведьму никак нельзя узнать, отличить, "хоть все псалтыри перечитай". Пожилой седой казак добавля-ет: "Когда стара баба, то и ведьма". Днем Хома тщательно продумывает, как ему отработать вто-рую ночь и остаться в живых. Он действует прежними метода-ми. Труп стоит перед ним, но зайти внутрь круга не может. Ведь-ма начинает творить заклинания. Слышится скрежет когтей по стеклу и биение крыльев о стены и окна: это полчища нечистой силы пытаются ворваться в церковь. Поет петух, и все исчеза-ет. Хома еле жив, он весь поседел. Он умоляет сотника отпус-тить его, но тот непреклонен, Хома предпринимает попытку бегства, но его ловят. Хома напивается, пускается в пляс, не дождавшись музыкантов, пристает к какой-то молодке, потом засыпает. Будят его уже на закате. Ночь страшная; вдали воют волки какими-то "неволчьими голосами". Хома начинает читать. От страха он читает, как попало, и порой совсем не то, что написано в книге. Гроб открывается, двери срываются с петель, множество чудовищ врывается в цер-ковь. Ведьма приказывает привести Вия, который сможет раз-глядеть, где находится Хома. "И вдруг настала тишина в церкви; послышалось, вдали вол-чье завыванье, и скоро раздались тяжелые шаги по церкви; взглянув искоса, увидел он, что ведут какого-то приземистого, дюжего, косолапого человека. Весь был он в черной земле. Как жилистые, крепкие корни, выдавались его засыпанные землею ноги и руки. Тяжело ступал он, поминутно оступаясь. Длин-ные веки опущены были до самой земли. С ужасом заметил, Хома, что лицо было на нем железное. Его привели под руки и прямо поставили к тому месту, где стоял Хома. - Подымите мне веки: не вижу! - сказал подземным голо-сом Вий, - и все сонмище кинулось подымать ему веки". Хома чувствует, что на Вия нельзя смотреть, но, не удер-жавшись, бросает на него взгляд. Вий тут же обнаруживает Хому, все чудовища бросаются на юношу, "и тут же вылетел из него дух от страха". Раздается крик петуха, но Хома уже мертв, чудовища не успевают вылететь из церкви, так и остаются на-веки висеть в дверных и оконных проемах. Дорога к церкви за-растает, место считается проклятым. Когда до Киева доходят слухи об участи Хомы, богослов Ха-лява "предавался целый час раздумью". Разговаривая с Тибе-рнем Горобцом, он излагает мнение, что "так ему бог дал" и пред-лагает пойти в шинок помянуть Хому. "Молодой философ, который с жаром энтузиаста начал пользоваться своими правами, так что на нем и шаровары, и сюртук, и даже шапка отзывались спиртом и табачными кореш-ками, в ту же минуту изъявил готовность". Халява, который теперь стал звонарем, говорит, что Хома пропал ни за что. Горобець отвечает: "А я знаю, почему пропал он, оттого, что побоялся. А если бы не боялся, то бы ведьма ни-чего не могла с ним сделать. Нужно только, перекрестившись, плюнуть на самый хвост ей, и ничего не будет. Я знаю уже все это. Ведь у пас в Киеве все бабы, которые сидят на базаре, - все ведьмы". Философ соглашается и, так как уже порядком напился, от-правляется спать в бурьян, предварительно стащив старую по-дошву от сапога, валявшуюся на лавке.