В Посвящении высказаны крайне важные постулаты, опре-деляющие все дальнейшее содержание произведения: 1. Пуш-кин нарочито принижает сверхзадачу своего произведения, за-являя о том, что не собирается ни поучать мир, ни рассказы-вать о чём-то значительном - он напрямую называет свое про-изведение одной из "небылиц" минувших времен, старина в его интерпретации - "болтливая", а труд его - "игривый", состоя-щий из "грешных" песен. 2. Автор заявляет, что не требует по-хвал от окружающих, а единственная его цель состоит в том, чтобы заставить "деву" посмотреть на его песни с "трепетом любви". Завуалировано Пушкин как бы определяет тем самым свою поэтическую программу - заставить посмотреть читате-ля (и женщин как основных потребителей романтического чте-ния) на мир "с трепетом любви", настоящей любви, радостной и счастливой, без романтического надрыва и псевдотрагичнос-ти, посмотреть с любовью в силу того, что "сердце... горит и любит оттого, что не любить оно не может".
Песнь первая

У лукоморья дуб зеленый, Златая цепь на дубе том И днем и ночью кот ученый Всё ходит по цепи кругом, Идет направо - песнь заводит, Налево - сказку говорит. Там чудеса: там леший бродит, Русалка на ветвях сидит; Там на неведомых дорожках Следы невиданных зверей; Избушка там на курьих ножках Стоит без окон, без дверей... Насыщение произведения сказочной атрибутикой идет по канонам, заданным в Посвящении. Сказочная атмосфера созда-ется не для того, чтобы напугать читателя или создать мрач-ную атмосферу романтического трагизма, но для того, чтобы его развеселить, доставить удовольствие рассказом, актом обыч-ного человеческого общения слушателя и рассказчика. Приме-чательно, что Пушкин рисует картину исключительно при по-мощи перечислений - приводя список того, что именно есть "там", у "лукоморья". Слово "лукоморье" означает излучину, залив моря, хотя слово это стоит здесь явно на месте того, что в сказках значится как "тридевятое царство, тридесятое государ-ство". Архаичное слово, употребленное в несвойственном для него лексическом значении, создает своего рода мистификацию, настраивает на отношение к произведению, как к "изысканно-му обману". Пушкин не говорит о том, чем заняты и чем знамениты пе-речисляемые им персонажи, он их развешивает по сцене, на которой будут разворачиваться события, как бутафорские ук-рашения, причем эта бутафорность, статичность, условность, своего рода "игрушечность", нарочито преувеличена: так, кот у него "ходит-бродит по цепи кругом", русалка - на ветвях си-дит, леший - бродит, избушка - "стоит без окон, без дверей", на "неведомых дорожках" - "следы невиданных зверей" (каких именно, не уточняется). Все это объединяется общим названи-ем "чудеса". Весь этот отрывок по своему характеру очень на-поминает авторские ремарки в пьесах перед началом действия, описывающие то, что есть на сцене. Кроме того, Пушкин мастерски использует прием гротеска (совмещения несовместимого), создавая тем самым дополни-тельный комический эффект. Там лес и дол видений полны; Там о заре прихлынут волны На брег песчаный и пустой, И тридцать витязей прекрасных Чредой из вод выходят ясных, И с ними дядька их морской... Романтический пафос, который возникает в первых стро-ках, уничтожается словом "дядька", которое приведено в несвой-ственном для него лексическом значении (тоже своего рода ми-стификация, как с "лукоморьем"). Дело в том, что "дядька" в словаре людей пушкинской поры означало мужчину, на чьем попечении находились дети мужского пола младшего возраста (до того, как для них нанимали гувернера), то есть своего рода мужского няньку. При подобном значении смысл отрывка ме-няется с точностью до наоборот, приобретая ярко выраженный пародийный характер. То, что употребление слова "дядька" не случайно, доказывает факт, что Пушкиным не было употреб-лено слово "дядя", не нарушающее стихотворного размера и употребляемое Пушкиным в других произведениях (например, "Мой дядя самых честных правил..."). Там королевич мимоходом Пленяет грозного царя... Там в облаках перед народом Через леса, через моря Колдун несет богатыря; В темнице там царевна тужит, А бурый волк ей верно служит...
В этих строках используется прием гротеска: "грозного" царя пленяют "мимоходом", в облаках "колдун несет богатыря", а не наоборот, как богатырю полагалось бы по рангу, волк назван "бурым", а не "серым", хотя "бурыми" бывают медведи, а не вол-ки. Там ступа с Бабою Ягой Идет, бредет сама собой; Там царь Кащей над златом чахнет... Пародийность усиливается еще больше - ступа с Бабою Ягой "идет-бредет сама собой", хотя в реальности (сказочной, разумеется) ступа со своей обладательницей летала. Царь Ка-щей "над златом чахнет", что, во-первых, объясняет, почему сказочный Кащей был такой худой, а во-вторых, проливает свет на вопрос об отношении автора к деньгам, вообще к любого рода накопительству (срав. "Скупой рыцарь"). Там русский дух... там Русью пахнет! Данная фраза возникает неожиданно и на первый взгляд со-вершенно не вытекает из предшествующего контекста. Однако если иметь в виду то, что говорилось о пушкинском представ-лении о народности, то становится ясно, что данная фраза от-носится вовсе не к самим перечисляемым персонажам, по к тому представлению о народности, которое свойственно Пушкину. Именно подобное ироничное отношение к персонажам и к са-мому себе, радостное, жизнеутверждающее мировоззрение свойственно, по Пушкину, русскому народу, и это именно тот дух, который приходит из русских народных сказок. Только этим можно объяснить то, что к "Руслану и Людмиле", являю-щемуся по жанру былиной (т.е. произведением героического эпоса), приставлен сказочный зачин. Закапчивается это своего рода вступление словами, вполне традиционными для русской народной сказки. Но и здесь все перевернуто "с ног на голову", так как фраза "И там я был, и мед я пил..." традиционно не относится к зачину, а принадле-жит концовкам, т.е. помещается не в начале произведения, а в конце. У моря видел дуб зеленый; Под ним сидел, и кот ученый Свои мне сказки говорил. Одну я помню: сказку эту Поведаю теперь я свету... Последняя фраза представляет также своего рода мистифи-кацию, литературный прием: Пушкин как бы отказывается от авторства, приписывая произведение кому-то еще. В данном случае объявляется, что это одна из сказбк, рассказанная ему говорящим котом, а также, что это "дела давно минувших дней, преданья старины глубокой". Подобные мистификации довольно характерны для Пуш- кина (например, "Повести Белкина", где повествование ведет-ся от имени, соответственно, Белкина; кроме того, косвенное отношение к этому приему имеет и изобретенное Пушкиным "отделение" автора от рассказчика, например, в "Евгении Оне-гине"). Подобного рода мистификации преследуют двоякую цель: а) Пушкин демонстрирует свое преклонение перед веко-вой мудростью народа, с аккумулированной в сказках, леген-дах, притчах и т.д., т.е. народном творчестве, отводя себе лишь роль рассказчика, а не того, кто все это придумал, б) Пушкин вносит в произведение самоиронию, а заодно "отмахивается" от разного рода критики и критиков (отношение к которым Пушкин довольно внятно изложил в своей поэзии).
Князь Владимир пирует с гостями по случаю свадьбы своей дочери Людмилы, которая выходит за князя Руслана. Приво-дится описание пира. И сразу же возникает лирическое отступ-ление о пирах "вообще", которое рассказчик, "увлекшись", при-водит слушателям: Не скоро ели предки наши, Не скоро двигались кругом Ковши, серебряные чаши С кипящим пивом и вином. Они веселье в сердце лили, Шипела пена по краям, Их важно чашники носили И низко кланялись гостям... Далее следует описание вполне в романтической традиции: Слилися речи в шум невнятный; Жужжит гостей веселый круг; Но вдруг раздался глас приятный И звонких гуслей беглый звук; Все смолкли, слушают Баяна: И славит сладостный певец Людмилу-прелесть и Руслана И Лелем свитый им венец. Однако романтический антураж улетучивается, едва разго-вор заходит о главном герое: Но, страстью пылкой утомленный, Не ест, не пьет Руслан влюбленный; На друга милого глядит, Вздыхает, сердится, горит И, щипля ус от нетерпенья, Считает каждые мгновенья... Таким образом, весь пир приобретает комический оттенок, преподносясь своего рода ненужной обязанностью, лишь оття-гивающей сладостные мгновения первой брачной ночи. У Руслана имеются три соперника, также претендующие на руку Людмилы и теперь пребывающие в унынии и вынашива-ющие планы мести: это Рогдай, "воитель смелый, мечом раз-двинувший пределы богатых киевских полей"; другой - "Фар-лаф, крикун надменный, в пирах никем не побежденный, но воин скромный средь мечей" ("Фарлаф" - созвучно шекспи-ровскому "Фальстаф"); и последний - "полный страстной думы, младой хазарский хан Ратмир" ("Ратмир" - встречавше-еся в русской истории имя - у Александра Невского был ору-женосец с таким именем, погибший в одной из битв). Но, наконец, близится окончание пира: Смешались шумными толпами, ; И все глядят на молодых: Невеста очи опустила, Как будто сердцем приуныла, И светел радостный жених. Жених в восторге, в упоенье: Ласкает он в воображеньи Стыдливой девы красоту,.. Пародийность повествования возрастает. Герой произведе-ния испытывает вполне земные и не слишком возвышенные чувства, понятные каждому смертному (что совершенно несвой-ственно романтическому герою). И вот невесту молодую Ведут на брачную постель; Огни погасли... и ночную Лампаду зажигает Лель. Свершились милые надежды, Любви готовятся дары; Падут ревнивые одежды На цареградские ковры... Вы слышите ль влюбленный шепот, И поцелуев сладкий звук, И прерывающийся ропот Последней робости?... Супруг Восторги чувствует заране; И вот они настали... Внезапно появляющаяся "темная сила" смешивает все вок-руг, налетает смерч и проносится дальше. "Романтический" ге-рой оказывается в нелепом и смешном положении.
Дальше>>