Встает испуганный жених, С лица катится пот остылый; Трепеща, хладною рукой Он вопрошает мрак немой... О горе: нет подруги милой! Хватает воздух он пустой; Людмилы нет во тьме густой, Похищена безвестной силой. Рассказчик тут же вставляет лирическое отступление, свое-го рода "комментарий" происшедшему. Ах, если мученик любви Страдает страстью безнадежно; Хоть грустно жить, друзья мои, Однако жить еще возможно. Но после долгих, долгих лет Обнять влюбленную подругу, Желаний, слез, тоски предмет, И вдруг минутную супругу Навек утратить... о друзья, Конечно лучше б умер я! Князь просит гостей вызволить его дочь у темных сил и объявляет, что отдаст ее замуж за спасителя, приложив, как полагается, полцарства. Помимо Руслана ехать вызываются Рогдай, Ратмир и Фарлаф. "Былинный" князь благодарит их, и "с благодарностью немой в слезах к ним простирает руки ста-рик, измученный тоской" (опять прием гротеска). Витязи отправляются вдоль берега Днепра, затем разъезжа-ются в разные стороны. Руслан через некоторое время подъезжает к пещере и, заме-тив в ней свет, входит. Там он видит старого чародея, Финна, читающего древнюю книгу. Финн говорит, что уже двадцать лет находится здесь, постигая тайную мудрость. Он сообщает Рус-лану, что его "обидчик" - "волшебник страшный Черномор, красавиц давний похититель", и что ему, Руслану, суждено его победить. Однако "романтическая" атрибутика вновь рассыпа-ется усилиями рассказчика: Руслан проявляет беспокойство относительно того, что его невеста станет объектом любовных домогательств "седого колдуна". Финн его успокаивает, рисуя в ответ на тревогу молодого человека достаточно комичную картину (вновь используется прием гротеска: всесильный кол-дун, бессильный в любовной области): Спокойся, знай: она напрасна И юной деве не страшна. Он звезды сводит с небосклона, Он свистнет - задрожит луна; Но против времени закона Его наука не сильна. Ревнивый, трепетный хранитель Замков безжалостных дверей, Он только немощный мучитель Прелестной пленницы своей. Вокруг нее он молча бродит, Клянет жестокий жребий свой... Однако Руслану не спится, и он спрашивает у старца, что его привело в "пустыню". Тот рассказывает "романтическую" историю, представляющую яркий пример пародии на роман-тический жанр. Комический эффект здесь создается так же, как и во многих других случаях: Пушкин приводит чисто романти-ческий сюжет, развивая повествование романтическими изоб-разительными средствами, но концовку дает совершенно иную, абсолютно несовместимую со всей предшествующей логикой "романтического" повествования (снова прием гротеска). Вна-чале Финн рисует пасторальную картину: он пастух, живет на лоне природы, счастливый и беспечный. Но однажды он встре-чается с красавицей Наиной и влюбляется в нее.
Умчалась года половина; Я с трепетом открылся ей, Сказал: люблю тебя, Наина. Но робкой горести моей Наина с гордостью внимала, Лишь прелести свои любя, И равнодушно отвечала: "Пастух, я не люблю тебя!" Финн решает "бранной славой заслужить вниманье гордое Наины", и "впервые тихий край отцов услышал бранный звук булата и шум немирных челноков". Десять лет воины "снега и волны багрили кровию врагов", но, вернувшись и поднеся за-воеванные сокровища к ногам возлюбленной, Финн слышит ответ: "Герой, я не люблю тебя!" Тогда Финн решает уединиться и постичь науку чародей-ства, чтобы "в гордом сердце девы хладной любовь волшебства-ми зажечь". Проходит время, настает "давно желанный миг": В мечтах надежды молодой, В восторге пылкого желанья, Творю поспешно заклинанья, Зову духов - и в тьме лесной Стрела промчалась громовая, Волшебный вихорь поднял вой, Земля вздрогнула под ногой... И вдруг сидит передо мной Старушка дряхлая, седая, Глазами впалыми сверкая, С горбом, с трясучей головой, Печальной ветхости картина. Ах, витязь, то была Наина!.. Я ужаснулся и молчал, Глазами страшный призрак мерил, В сомненьи всё еще не верил И вдруг заплакал, закричал:. Возможно ль! ах, Наина, ты ли! Наина, где твоя краса? Скажи, ужели небеса Тебя так страшно изменили? Скажи, давно ль, оставя свет, Расстался я с душой и с милой? Давно ли?.. "Ровно сорок лет, - Был девы роковой ответ: - Сегодня семьдесят мне било. Что делать, - мне пищит она, - Толпою годы пролетели, Прошла моя, твоя весна - Мы оба постареть успели. Но, друг, послушай: не беда Неверной младости утрата. Конечно, я теперь седа, Немножко, может быть, горбата; Не то, что в старину была, Не так жива, не так мила; Зато (прибавила болтунья) Открою тайну: я колдунья!" И было в самом деле так. Немой, недвижный перед нею, Я совершенный был дурак Со всей премудростью моею. Но вот ужасно: колдовство Вполне свершилось по несчастью. Мое седое божество Ко мне пылало новой страстью. Скривив улыбкой страшный рот, Могильным голосом урод Бормочет мне любви признанье, Вообрази мое страданье! Я трепетал, потупя взор; Она сквозь кашель продолжала Тяжелый, страстный разговор: "Так, сердце я теперь узнала; Я вижу, верный друг, оно Для нежной страсти рождено; Проснулись чувства, я сгораю, Томлюсь желаньями любви... Приди в объятия мои... О милый, милый! умираю..."
И между тем она, Руслан, Мигала томными глазами; И между тем за мой кафтан Держалась тощими руками; И между тем - я обмирал, От ужаса, зажмуря очи; И вдруг терпеть не стало мочи; Я с криком вырвался, бежал. Она вослед: "О, недостойный! Ты возмутил мой век спокойный Невинной девы ясны дни! Добился ты любви Наины, И презираешь - вот мужчины! Изменой дышат все они! Увы, сама себя вини; Он обольстил меня, несчастный! Я отдалась любови страстной... Изменник! Изверг! О позор! Но трепещи, девичий вор!" Развязка для истории, строившейся по романтическим ка-нонам, совершенно немыслимая. Все повествование разворачи-вается на 180 градусов - даже возвышенная лексика, характер-ная для первой части рассказа Финна меняется на простореч-ную. Соответственно, рассказ Финна, своего рода "произведе-ние в произведении", - типичная пародия на приемы и манеру писателей-романтиков. Поблагодарив Финна за напутствие и предупреждение о ко-варстве Наины, которая обязательно, по словам старца, Русла-на возненавидит, витязь отправляется дальше.
Песнь вторая

Песнь начинается лирическим отступлением о соперниках в делах любви. Пушкин призывает соперников к миру, так как "Кому судьбою непременной девичье сердце суждено, тот бу-дет мил назло вселенной; сердиться глупо и грешно". Рогдай тем временем, находясь в дороге, решает убить Рус-лана, чтобы избавиться от соперника. Он натыкается на Фар-лафа, который отдыхает в тени у ручья и обедает. Приняв его за Руслана, Рогдай бросается за ним в погоню. Фарлаф, испу-гавшись, убегает, рассказчик тут же дает развернутое сравне-ние (лирическое отступление): Так точно заяц торопливый, Прижавши уши боязливо, По кочкам, полем, сквозь леса Скачками мчится ото пса. Конь перепрыгивает через попавшийся на дороге ров, но "робкий всадник вверх ногами свалился тяжко в грязный ров", Рогдай подбегает, заносит меч, но тут узнает Фарлафа: Глядит, и руки опустились; Досада, изумленье, гнев В его чертах изобразились; Скрыня зубами, онемев, Герой, с поникшею главою Скорей отъехав ото рва, Бесился... но едва, едва Сам не смеялся над собою. Снова нетипичная развязка для романтического произведе-ния. Пушкин как бы перебирает романтические сюжеты (в дан-ном случае - широко используемый романтиками сюжет о со-перничестве в любви), своего рода романтические штампы, и поочередно их пародирует. После стычки с фарлафом Рогдай встречает Наину, кото-рая указывает ему направление, в котором отправился Руслан. Наина является и перед лежащим в грязном рву Фарлафом. Она советует ему ехать в свое селение под Киевом, жить там припеваючи, обещает, что "от нас Людмила не уйдет". Руслан тем временем продолжает свой путь. Внезапно он сталкивается с каким-то пюзным всадником, который в грубой форме вызывает его на бой. Руслан вспылал, вздрогнул от гнева; Он узнает сей буйный глас... Друзья мои! а наша дева? Оставим витязей на час; О них опять я вспомню вскоре, А то давно пора бы мне Подумать о младой княжне И об ужасном Черноморе. Еще один пародийный ход - прервать на кульминационном моменте повествование. Снова в действие вступает принцип со-вмещения несовместимого: сюжетная важность момента и от-ношение к нему автора как к чему-то незначительному, от чего вполне можно отвлечься на посторонний предмет. Рассказчик возвращается к моменту похищения Людмилы Черномором от "воспаленного Руслана", приводя лирическое отступление, со-ответствующее теме. С порога хижины моей Так видел я, средь летних дней, Когда за курицей трусливой Султан курятника спесивый, Петух мой по двору бежал И сладострастными крылами Уже подругу обнимал; * Над ними хитрыми кругами Цыплят селенья старый вор, Приняв губительные меры, Носился, плавал коршун серый И пал как молния па двор. Взвился, летит. В когтях ужасных Во тьму расселин безопасных Уносит бедную злодей. Напрасно, горестью своей И хладным страхом пораженный, Зовет любовницу петух... Он видит лишь летучий пух, Летучим ветром занесенный.
Сравнение героев с персонажами этого лирического отступ-ления не могут носить иного смысла, кроме пародийного. Сни-жение пафоса здесь едва ли не максимальное во всей поэме. Людмила приходит в себя в покоях Черномора, видит вок-руг восточное убранство. Принимаясь было описывать роскошь дворца, рассказчик на полпути бросает затею, ограничиваясь фразой: Довольно... благо мне не надо Описывать волшебный дом; Уже давно Шехсразада Меня предупредила в том. Но светлый терем не отрада, Когда не видим друга в нем. То есть все предыдущее описание рассыпается под воздей-ствием последних двух строк. Людмилу наряжают в роскошные наряды, но она тоскует, так как разлучена с любимым. Снова идет сюжет, весьма ха-рактерный для романтической традиции, однако и он рассыпа-ется, когда рассказчик упоминает, что Людмила в зеркало на себя не глядит, а потом добавляет от себя лично сентенцию (в форме лирического отступления): Те, кои, правду возлюби, На темном сердца дне читали, Конечно знают про себя, Что если женщина в печали Сквозь слез, украдкой, как-нибудь, Назло привычке и рассудку, Забудет в зеркало взглянуть - То грустно ей уж не на шутку. Людмила "в слезах отчаяния" отправляется в сад, следует довольно подробное описание сада в строго романтической тра-диции (местный колорит) - т.е. перед нами предстает некое "идеальное место", которое "прекраснее садов Армиды и тех, ко-торыми владел царь Соломон иль князь Тавриды" (сновав срав-нении заложен гротеск: Соломон - полумифический библейс-кий персонаж, а "князь Тавриды" - ни кто иной, как Потем-кин, фаворит Екатерины II, которому, как известно, после крымской кампании был присвоен титул "Таврический"). Повсюду роз живые ветки Цветут и дышат по тропам. Но безутешная Людмила Идет, идет и не глядит. Волшебства роскошь ей постыла, Ей грустен неги светлый вид; Куда, сама не зная, бродит, Волшебный сад кругом обходит, Свободу горьким дав слезам, И взоры мрачные возводит К неумолимым небесам. Вдруг осветился взор прекрасный; К устам она прижала перст; Казалось, умысел ужасный Рождался... Страшный путь отверст: Высокий мостик над потоком Пред ней висит на двух скалах; В уныньи тяжком и глубоком Она подходит - и в слезах На воды шумные, взглянула, Ударила, рыдая, в грудь В волнах решилась утонуть - Однако в воды не прыгнула И дале продолжала путь. Снова тот же пародийный прием: нагнетание трагической атмосферы в романтическом духе и разрешение ситуации с точ-ностью до наоборот. Людмила, "по солнцу бегая с утра", проголодалась. Перед ней появляется стол с изысканными яствами. Но Людмила, как и подобает романтической героине, отказывается есть; "...Мне не страшна злодея власть: Людмила умереть умеет! Не нужно мне твоих шатров, Ни скучных песен, ни пиров, Не стану есть, не буду слушать, Умру среди твоих садов!" Подумала - и стала кушать. Наступает вечер, Людмила отправляется спать, "рукой не-жной" рабов "раздета сонная княжна". Она "прелестна прелес-тью небрежной", но при этом: Дрожит как лист, дохнуть не смеет; Хладеют перси, взор темнеет; Мгновенный сон от глаз бежит; Не спит, удвоила вниманье, Недвижно в темноту глядит... Скоро появляется и тот, чьего появления опасались, - гроз-ный волшебник Черномор. Его сопровождает свита, очень пыш-ная процессия (для писателей-романтиков, в частности, для Байрона, было чрезвычайно характерно увлечение восточной тематикой). Романтический штамп также разрешается во впол-не гротесковом ключе: Княжна с постели соскочила, Седого карлу за колпак Рукою быстрой ухватила, Дрожащий занесла кулак И в страхе завизжала так, Что всех арапов оглушила. Трепеща, скорчился бедняк, Княжны испуганной бледнее; Зажавши уши поскорее, Хотел бежать, но в бороде Запутался, упал и бьется;
Дальше>>