Поэма начинается описанием вольного быта цыган. Затем рисуется картина ночного табора. В одном из шатров не спит старик и "в поле темное глядят": ждет к ужину свою дочь Зем-фиру, которая "пошла гулять в пустынном поле", так как "при-выкла к резвой воле". Но вот она; за нею следом По степи юноша спешит; Цыгану вовсе он неведом. : "Отец мой, - дева говорит, - Веду я гостя; за курганом Его в пустыне я нашла И в табор на ночь зазвала. Он хочет быть как мы цыганом; Его преследует закон, Но я ему подругой буду. Его зовут Алеко - он Готов идти за мною всюду". Старик принимает юношу. Утром табор снимается и отправ-ляется в путь: И стар и млад вослед идут; Крик, шум, цыганские припевы, Медведя рев, его цепей: Нетерпеливое бряцанье, Лохмотьев ярких пестрота, Детей и старцев нагота, Собак и лай и завыванье, Волынки говор, скрыл телег, Всё скудно, дико, всё нестройно, Но всё так живо-неспокойно, Так чуждо мертвых наших нег, Так чуждо этой жизни праздной, Как песнь рабов однообразной! Однако, несмотря на простор и волю расстилающуюся кру-гом, а также на то, что рядом черноокая красавица Земфира, Алеко печален. Он не видит всех этих красот, великолепие жиз-ни от него скрыто: Подобно птичке беззаботной И он, изгнанник перелетный, Гнезда надежного не знал И ни к чему не привыкал. Ему везде была дорога, Везде была ночлега сень, Проснувшись поутру; свой день Он отдавал на волю бога, И жизни не могла тревога Смутить его сердечну лень. Его порой волшебной славы Манила дальиая звезда; Нежданно роскошь и забавы К нему являлись иногда - Над одинокой головою И гром нередко грохотал; Но он беспечно под грозою И в вёдро ясное дремал. - И жил, не признавая власти Судьбы коварной и слепой- Но боже! как играли страсти Его послушною душой! С каким волнением кипели В его измученной груди! Давно ль, на долго ль усмирели? Они проснутся: погоди! Земфира спрашивает Алеко, не жалеет ли он об оставлен-ной родине, о близких. Алеко отвечает, что ему не о чем жа-леть - ему не по душе "неволя душных городов", где "люди, в кучах за оградой, не дышут утренней прохладой, ни вешним запахом лугов; любви стыдятся, мысли гонят, торгуют волею своей, главы пред идолами клонят и просят денег да цепей". Земфнра возражает, что "там огромные палаты, там разно-цветные ковры, там игры, шумные пиры, уборы дев там так бо-гаты!" Алеко отвечает, что она лучше всех этих дев, к тому же "где нет любви, там нет веселий". Старик, слышащий разговор, замечает, что "но не всегда мила свобода тому, кто к неге приучен", то есть, что не каждый человек готов воспринять свободу. Он рассказывает преданье об одном "жителе полудня", который попал к ним в изгнаньс. Он был уже не молод, "имел он песен дивный дар", но "слаб и робок был, как дети", "чужие люди за него зверей и рыб ловили в сети", к "заботам жизни бедной" он так никогда и не привык, весь остаток дней он тосковал, да "горьки слезы проливал", а по смерти завещал свои останки увезти на родину (речь идет об Овидии, древнеримском мыслителе и поэте). Алеко думает о преходящести славы, о ее бренности - с одной стороны Рим, "певец любви, певец богов", а с другой- "цыгана дикого рас-сказ".
Проходит два года. Цыгане по-прежнему кочуют "мирною толпой". Алеко постепенно привыкает к "бытыо цыганскому". Он даже "с пеньем зверя водит (медведя), Земфира поселян обходит и дань их вольную берет". Старик, Алеко и Земфира на ночлеге. Земфира качает люль-ку и поет песню: Старый муж, пюзный муж, Режь меня, жги меня: Я тверда; не боюсь Ни ножа, ни огня. Ненавижу тебя, Презираю тебя; Я другого люблю, Умираю любя. Алеко слышит и прерывает ее, говоря, что он "диких песен не любит". Земфира отвечает, что песню для себя поет, и про-должает: Режь меня, жги меня; Не скажу ничего; Старый муж, пюзный муж, Не узнаешь его. Он свежее весны, Жарче летнего дня; Как он молод и смел! Как он любит меня! Как ласкала его Я в ночной тишине Как смеялись тогда Мы твоей седине! Алеко вновь.просит Земфиру замолчать и добавляет, что по-нял, ее песню. Земфира отвечает, что песня действительно про него, и уходит. Старик говорит, что это старинная песня и что ее "певала Мариула (его жена, мать Земфиры), перед огнем качая дочь". Ночью Земфира будит старика, говорит, что Алеко во сне рыдает, кричит, произносит "Земфира". Старик замечает: "Тебя он ищет и во сне: ты для него доро-же мира". На это Земфира отвечает, что "его любовь постыла мне. Мне скучно; сердце воли просит". Земфира будит Алеко, прерывая его кошмары. Алеко гово-рит, что ему снились страшные вещи, Земфира в ответ совету-ет не верить "лукавым сновиденьям". Алеко. Ах я не верю ничему: Ни снам, ни сладким увереньям, Ни даже сердцу твоему. Оставшись наедине с Алеко, старик спрашивает: О чем, безумец молодой, О чем вздыхаешь ты всечасно? Здесь люди вольны, небо ясно, И жены славятся красой. Не плачь: тоска тебя погубит. В ответ на жалобы Алеко, что Земфира его не любит, старик отвечает; Утешься, друг: она дитя. Твое унынье безрассудно: Ты любишь горестно и трудно, А сердце женское - шутя. Взгляни: под отдаленным сводом Гуляет вольная луна; На всю природу мимоходом Равно сиянье льет она. Заглянет в облако любое. Его так пышно озарит- И вот - уж перешла в другое; И то недолго посетит. Кто место в небе ей укажет, Промолвя: там остановись. Кто сердцу юной девы скажет: Люби одно, не изменись. Утешься. Алеко продолжает сокрушаться, вспоминать счастливые ми-нуты любви. Старик рассказывает ему свою собственную историю. Он в молодости любил девушку, добивался ее и, наконец, "назвал своею".
Ах, быстро молодость моя Звездой падучею мелькнула! Но ты, пора любви, минула Еще быстрее: только год Меня любила Мариула. Однажды близ Кагульских вод Мы чуждый табор повстречали; Цыганы те - свои шатры o Разбив близ наших у горы Две ночи вместе ночевали. Они ушли на третью ночь, - И, брося маленькую дочь, Ушла за ними Мариула. - Я мирно спал - заря блеснула, Проснулся я, подруги нет! Ищу, зову - пропал и след - 1 Тоскуя, плакала Земфира, И я заплакал - с этих пор Постылы мне все девы мира; Меж ими никогда мой взор Не выбирал себе подруги - И одинокие досуги Уже ни с кем я не делил. - Алеко. Да как же ты не поспешил Тот час во след неблагодарной И хищникам и ей коварной Кинжала в сердце не вонзил? Старик. К чему? Вольнее птицы младость; Кто в силах удержать любовь? Чредою всем дается радость; Что было, то не будет вновь. Алеко. Я не таков. Нет, я не споря От прав моих не откажусь! Или хоть мщеиьем наслажусь. О нет! Когда б над бездной моря Нашел я спящего врага, Клянусь, и тут моя нога Не пощадила бы злодея; Я в волны моря, не бледнея, И беззащитного б толкнул; Внезапный ужас пробужденья Свирепым смехом упрекнул, И долго мне его паденья Смешон и сладок был бы гул. Земфира на свиданье с молодым цыганом. Она торопится домой, так как ее муж "ревнив и зол". Цыган не отпускает, на-конец, Земфира вырывается, пообещав, что придет следующей ночью. Ночью Алеко просыпается и, не найдя рядом Земфиры, идет по следу и натыкается на влюбленных. Земфира кричит цыга-ну, чтобы он бежал, по Алеко вонзает в него нож со словами, обращенными к Земфире: "Теперь дыши его любовью". Земфира. Нет, полно, не боюсь тебя! - Твои угрозы презираю, Твое убийство проклинаю... Алеко. Умри ж и ты! (Поражает ее.) Земфира. Умру любя. Наступает утро. Алеко сидит на камне перед простертыми трупами. Пробудившиеся цыгане окружают его. Потом подни-мают мертвых, роют могилы и погребают их. Алеко в отчаянии падает и лежит на земле. Тогда старик, приближась, рек: "Оставь нас, гордый человек. Мы дики; нет у нас законов. Мы не терзаем, не казним - Не нужно крови нам и стонов - Но жить с убийцей не хотим... Ты не рожден для дикой доли, Ты для себя лишь хочешь воли; Ужасен нам твой будет глас - Мы робки и добры душою, Ты зол и смел - оставь же нас, Прости, да будет мир с тобою". Цыгане уходят.
Дальше>>