Гаврила Гаврилович Р** жил в своем поместье Ненарадове, славясь во всей округе гостеприимством и радушием; соседи "поминутно ездили к нему поесть, попить, поиграть по пяти копеек в бостон с его женою, а некоторые для того, чтоб погля-деть на дочку их, Марью Гавриловну, стройную, бледную, сем-надцатилетнюю девицу. Она считалась богатой невестою, и многие прочили ее за себя или за сыновей... "Марья Гавриловна была воспитана на французских рома-нах, и следственно была влюблена. Предмет, избранный ею, был бедный армейский прапорщик, находившийся в отпуску в сво-ей деревне. Само по себе разумеется, что молодой человек пы-лал равною страстию, и что родители его любезной, заметя их взаимную склонность, запретили дочери о нем и думать, а его принимали хуже, нежели отставного заседателя". Влюбленные писали друг другу письма, время от времени встречались в роще. Наконец они решили все обустроить без родительского благословения. Наступает зима. Влюбленные окончательно утверждаются в мысли венчаться тайно, скрываться несколько времени, по-том броситься к ногам родителей, которые конечно будут тро-нуты героическим постоянством и несчастием любовников. Наконец план был готов. В назначенный день Марья Гаври-ловна должна была не ужинать и удалиться в свою комнату под предлогом головной боли. "Девушка ее была в заговоре; обе они должны были выдти в сад через заднее крыльцо, за садом найти готовые сани, садиться в них и ехать за пять верст от Ненарадо-ва в село Жадрино, прямо в церковь, где уж Владимир должен был их ожидать". Накануне Марья Гавриловна не спит, волнуется, собирает вещи, пишет длинное письмо к "одной чувствительной барыш-не, ее подруге, другое к своим родителям". Во сне ее мучат кош-мары. На следующий день Марья Гавриловна приступает к осу-ществлению плана. "На дворе была метель; ветер выл, ставни тряслись и стучали; все казалось ей угрозой и печальным пред-знаменованием". Владимир весь день был в разъезде: уговаривал жадринско-го священника, искал свидетелей между соседними помещика-ми. Первый был отставной сорокалетний корнет Дравин, вто-рой - землемер Шмит "в усах и шпорах", третий - сын капи-тан-исправника, мальчик лет шестнадцати, недавно поступив-ший в уланы. "Они не только приняли предложение Владими-ра, но даже клялись ему в готовности жертвовать для него жиз-нию". Смеркается. Владимир отправляет "своего надежного Че-решку в Ненарадово с своею тройкою и с подробным, обстоя-тельным наказом, а для себя велел заложить маленькие сани в одну лошадь, и один без кучера отправился в Жадрино, куда часа через два должна была приехать и Марья Гавриловна. До-рога была ему знакома, а езды всего двадцать минут".
Но едва Владимир выезжает за околицу, поднимается жут-кая метель. Он сбивается с дороги. "Уже более часа был он в дороге. Жадрипо должно было быть недалеко. Но он ехал, ехал, а нолю не было конца. Всё сугробы, да овраги; поминутно сани опрокидывались, поминутно он их подымал". Владимир заез-жает в какой-то незнакомый лес. Наткнувшись на какую-то oдеревушку, он спрашивает, далеко ли Жадрипо, ему отвечают, что "недалече; верст десяток будет". Старик, с которым говорит Владимир, приглашает его погреться, обещая выделить на под-могу сына. С сыном старика Владимир лишь к утру добирается до Жад-рипа. На дворе тройки его не было. Тем временем родители Марьи Гавриловны (утром) узна-ют, что их дочь занемогла. Марья Гавриловна выходит к чаю, здоровается с "папенькой п с маменькой". День проходит бла-гополучно, "но в ночь Маша занемогла. Послали в город за ле-карем. Он приехал к вечеру и нашел больную в бреду. Откры-лась сильная горячка, и бедная больная две недели находилась у края гроба". "Никто в доме не знал о предположенном побеге. Письма, накануне ею написанные, были сожжены, ее горничная никому ни о чем не говорила, опасаясь гнева господ. Священник, от-ставной корнет, усатый землемер и маленькой улан были скром-ны, и недаром Терешка кучер никогда ничего лишнего не выс-казывал, даже п во хмелю. Таким образом, тайна была сохране-на более, чем полудюжиною заговорщиков. Но Марья Гаври-ловна сама, в беспрестанном бреду, высказывала свою тайну. Однако ж ее слова были столь несообразны ни с чем, что мать, не отходившая от ее постели, могла понять из них только то, что дочь ее была смертельно влюблена во Владимира Николае-вича, п что, вероятно, любовь была причиною ее болезни. Она советовалась со своим мужем, с некоторыми соседями, и, нако-нец, единогласно все решили, что видно такова была судьба Марьи Гавриловны, что суженого конем не объедешь, что бед-ность не порок, что жить не с богатством, а с человеком, и тому подобное". "Между тем барышня стала выздоравливать". Родители по-сылают за Владимиром, чтобы сообщить ему "неожиданное сча-стие: согласие па брак. Но каково было изумление пенарадовс-ких помещиков, когда в ответ на их приглашение получили они от него полусумасшедшее письмо! Он объявлял им, что йоги его не будет никогда в их доме, и просил забыть о несчастном, для которого смерть остается единою надеждою. Через несколь- ко дней узнали они, что Владимир уехал в армию. Это бычо в 1812 году". ' "Долго не смели объявить об этом выздоравливающей Маше. Она никогда не упоминала о Владимире. Несколько ме-сяцев уже спустя, нашед имя его в числе отличившихся и тяже-ло раненых под Бородиным, она упала в обморок, и боялись, чтоб горячка ее не возвратилась. Однако, слава богу, обморок не имел последствия. Другая печаль ее посетила: Гаврила Гаврилович скончался, оставя ее наследницей всего имения". Женихи кружились и тут около милой и богатой невесты, по она никому не подавала и малейшей надежды. Владимир умер в Москве, накануне вступления французов. "Память его казалась священною для Маши; по крайней мере она берегла всё, что могло его напомнить: книги, им некогда прочитанные, его рисунки, ноты и стихи, им переписанные для нее".
Война тем временем кончилась, полки возвращались из-за границы. Все вокруг были счастливы. "В это блистательное вре-мя Марья Гавриловна жила с матерью в *** губернии, и не ви-дала, как обе столицы праздновали возвращение войск. Но в уездах и деревнях общий восторг, может быть, был еще силь-нее. Появление в сих местах офицера было для него настоя-щим торжеством, и любовнику во фраке плохо было в его со-седстве". "Мы уже сказывали, что, несмотря на ее холодность, Марья Гавриловна всё по-прежнему окружена была искателями. Но все должны были отступить, когда явился в ее замке раненый гусарской полковник Бурмин, с Георгием в петлице и с инте-ресной бледностию, как говорили тамошние барышни. Ему было около двадцати шести лет. Он приехал в отпуск в своп поместья, находившиеся по соседству деревни Марьи Гаврилов-ны. Марья Гавриловна очень его отличала". Бурмин был веселым, беспечным, насмешливым и умным молодым человеком. Однако, несмотря на взаимную симпатию, Бурмин не делает предложения Марье Гавриловне. Она при-писывает это робости молодого человека. Тем не менее, бли-зится решающее объяснение: Бурмин впадает в характерную задумчивость, чем-то терзается. Наконец однажды Бурмин, придя к Марье Гавриловне и за-став ее в саду, признается ей в любви. Однако тут же излагает причину своих терзаний: он женат. "Я женат уже четвертый год и не знаю, кто моя жена, и где она,.и должен ли свидеться с нею когда-нибудь!" Далее Бурмин рассказывает, как в начале 1812 года по пути в Вильну, где находился их полк, он во время ме-тели сбился с дороги. Увидев огонек, он велел ямщику ехать туда. Они приехали в деревню. "Церковь была отворена, за ог-радой стояло несколько саней; по паперти ходили люди. "Сюда! сюда!" закричало несколько голосов. Я велел ямщику подъе-хать. "Помилуй, где ты замешкался?" - сказал мне кто-то; "не-веста в обмороке; поп не знает, что делать; мы готовы были ехать назад. Выходи же скорее". Я молча выпрыгнул из саней и во-шел в церковь, слабо освещенную двумя или тремя свечами. Де-вушка сидела на лавочке в темном углу церкви; другая терла ей виски. "Слава богу", сказала эта, "насилу вы приехали. Чуть было вы барышню не уморили". Старый священник подошел ко мне с вопросом: "Прикажете начинать?" - "Начинайте, на-чинайте, батюшка", отвечал я рассеянно. Девушку подняли. Она показалась мне не дурна... Непонятная, непростительная вет-ренность... я стал подле нее перед налоем; священник торопил-ся; трое мужчин и горничная поддерживали невесту и заняты были только ею. Нас обвенчали. "Поцелуйтесь" - сказали нам. Жена моя обратила ко мне бледное свое лицо. Я хотел было ее поцеловать... Она вскрикнула: "Ли, не он! не он!" и упала без памяти. Свидетели устремили на меня испуганные глаза. Я по-вернулся, вышел из церкви безо всякого препятствия, бросил-ся в кибитку и закричал: Пошел!" Марья Гавриловна вскрикивает после этого рассказа и го-ворит, что той "невестой" была она. "Бурмин побледнел... и бросился к ее ногам..."