Беневоленский Феофнлакт Иринархович - градоначаль-ник, сменивший князя Микаладзе. При нем "благополучие глу-повцев... не только не нарушилось, но получило лишь пущее утверждение", так как Беневоленский фактически устранился от дел. Однако в отличие от Микаладзе он "чувствовал непрео-боримую наклонность к законодательству" и, невзирая на на-чальственный запрет, тайком издавал законы, впрочем, не слиш- ком обременительные для глуповцев и даже носившие коми-ческий характер ("Устав о добропорядочном пирогов печении"). Подумывал даже о сочинении конституции, хотя при этом уже проявилась его истинно градопачалышческая натура: "Слово "обязанности" он сознавал очень ясно, так что мог об этом пред-мете исписать целые дести бумаги, но "права" - что такое "пра-ва"?" Тем не менее, написанный им "Устав о свойственном гра-доправителю добросердечии" содержал крамольные, с точки зрения начальства, пункты: "Да памятует градоправитель, что одною строгостью... ни голода людского утолить, ни наготы че-дловеческой одеть не можно". И когда Беневоленский пытался Оправдываться тем, что "никогда глуповцы в столь тучном со-стоянии не были, как при нем", ему отвечали, что "правее бы он был, если б глуповцев совсем в отощание привел, лишь бы от издания нелепых своих строчек... воздержался". Некоторые детали жизнеописания Беневоленского имеют очевидное сходство с биографией видного деятеля начала цар-ствования Александра I - М.М.Сперанского, чья законотвор-ческая деятельность завершилась опалой и ссылкой. Бородавкнн Василиск Семенович - тип градоначальника, "у которого ноги во всякое время готовы были бежать неведо-мо куда". "Вмещал... в себе" много крику. В его сочинении "Мыс-ли о градоначальническом единомыслии, атакжео градоначаль-ничсском единовластии и о прочем" отразились не столько даже его "идеалы", сколько повседневный обиход сто общения с обы-вателями, каждый из которых, по его убеждению, "всегда в чем-нибудь виноват": "Речь должна быть отрывистая, взор обещаю-щий дальнейшие распоряжения, походка неровная, как бы су-дорожная". И хотя он жаловался, что руки у него связаны, и втихомолку сочинял устав "о нестеснении градоначальников законами", на самом деле ничем не стеснялся и, ведя войны "за просвещение", ходил на обывателей походом, разоряя дома и слободы. При всей фантастичности отдельных деталей (войс-ко Бородавкина состояло из оловянных солдатиков, лица ко-торых в должный момент наливались кровью), у этих эпизодов была вполне реальная историческая основа: насильственное введение картофеля, начиная еще со времен Екатерины.
В "Губернских очерках" "озорник" брезгливо рассуждает о том, как "у них" (крестьян) все "тупо принимается": "у нас столько было tracas с этим картофелем! точно мы их в язычес-кую веру обращали". Каковы были "хлопоты" по обращению в картофельную "веру", видно из официального отчета по Вятс-кой губернии, вероятно известного служившему там Салтыко- ву: "Для приведения толпы в некоторое смущение губернатор велел дать залп из 46 ружей. 30 человек были повержены на землю". Больше крестьяне не упорствовали, "убедившись, - как сказано в том же документе, - в пользу мер правительства к разведению сего овоща". Сравним с этим сказанное в бородав-кипском сочинении: "...Может случиться и так, что толпа, как бы окоченев в своей грубости и закоренелости, коснеет в ожес-точении. Тогда надлежит палить". Брудастый Демеитнй Варламович (Органчик) - глуповс-кий градоначальник. При первом же появлении "пересек уйму ямщиков" и ошеломил представлявшихся ему чиновников воз-гласом: "Не потерплю!" Ограничиваясь и в дальнейшем повто-рением этой единственной фразы, он поверг всех в ужас. Зага-дочность поведения Брудастого нашла неожиданное объясне-ние: у пего в голове был органчик, способный исполнять "не-трудные музыкальные пьесы" - "Раззорю!" и "Не потерплю!". Отвечая на упреки в "преувеличении", Щедрин писал: "Ведь не в том дело, что у Брудастого в голове оказался органчик, наи-грывавший романсы: "Не потерплю!" и "РаззорюГ, а в том, что есть люди, которых все существование исчерпывается этими двумя романсами. Есть такие люди или нет?" Глуповцы - обитатели города, образ которого впервые по-явился в начале 1860-х гг. в очерках писателя Тлупов и глу-повцы" и Тлуповское распутство", запрещенных цензурой. Глу-повцы, как пояснил Щедрин в полемике с критиками книги, - это "народ исторический", то есть реальный, не идеализирован-ный, "люди, как и все другие, с тою только оговоркою, что при-родные их свойства обросли массой наносных атомов... Поэто-му о действительных "свойствах" и речи нет, а есть... только о наносных атомах". Эти "атомы" - пассивность, невежество, "на-чальстволюбие", забитость, легковерие, способность к вспыш-кам слепой ярости и жестокости - изображены сатириком в крайне гиперболизированном виде. Глуповец - "человек, ко-торому с изумительным постоянством долбят голову и кото-рый, разумеется, не может прийти к другому результату, кроме ошеломления". Проявление же иных "свойств" имеет для их об-ладателей самые трагические последствия. Судьбы Ионки Ко-зыря, автора книги "Письма к другу о водворении на земле доб-родетели", дворянского сына Ивашки Фарафонтьева, который был посажен на цепь и "умре" за "хульные слова", что "всем-де людям в еде равная потреба... и кто-де ест много, пускай делит-ся с тем, кто ест мало", учителя Липкина и других "вольнодум-цев" составляют глуповский "либеральный мартиролог". И только правление Угрюм-Вурчеева привело к тому, что и "ря-довые" глуповцы при всей своей забитости ощутили, что "да-лее дышать в этом воздухе невозможно".
Грустилов Эраст Андреевич - глуповский градоначальник, статский советник. "Друг Карамзина" (носит имя одного из главных героев его "Бедной Лизы"). "Нежность и чувствитель-ность сердца" не мешала ему "довольно непринужденно распо-ряжаться казенною собственностью" во время службы прови-антмейстером. При этом, взирая на солдат, евших черствый хлеб, Грустин проливал обильные слезы. Не стеснялся он и удовлетворять свое сластолюбие. В описании того, как им за-тем овладевает покаянное настроение, во многом фальшивое и деланное, есть определенное сходство с биографией Александ-ра I, который в конце жизни впал в мистицизм и потакал край-ним мракобесам. Таковы возведение юродивых Парамоши и Яши в ранг философов и расправа с учителем Линкнным, у которого нашли книгу самого невиннейшего содержания. По-добные черты были присущи и царствованию Николая I, когда после европейских революции 1848 г. в Московском универси-тете был отменен курс философии, а логику и психологию чи-тал профессор богословия. Двоекуров Семен Константиныч - статский советник, при-сланный в Глупов градоначальником после истории с Орган-чиком и вызванной этим смуты. По иронической аттестации автора, "выказывал себя продолжателем того преобразователь-ного дела, которым ознаменовалось начало восемнадцатого сто-летия в России". Главным из его "преобразований" было введе-ние в употребление горчицы и лаврового листа; при этом он "розог не жалел". Ходатайствовал об учреждении в Глупове академии - не столько для распространения наук, сколько для их "рассмотрения". Послужил вдохновляющим примером для Бородавкина. Дунька-Толстопятая и Матренка-Ноздря - самозванки-гра-доначалышцы из простонародья, участницы "глуповского меж-доусобия". Заявляли, что не раз бывали у прежних градоначаль-ников "для лакомства". "Бесчинствовали несказанно": "сшиба-ли проходящим головы... ели младенцев" и т. п. Обезумев от ужаса, глуповцы сначала перебили массу народа, а потом уто-пили Матренку и осадили Дуньку, которая отчаянно обороня-лась, но была заедена клопами. Дю-Шарио Ангел Дорофеевнч - "виконт... французский вы-ходец". Отъевшись на должности градоначальника после бро-дячей эмигрантской жизни, "начал болтать и уже не переста- вал". Убеждении не имел и готов был разделить любое ради "лишнего четвертака". Начав как-то объяснять глуповцам пра-ва человека, "кончил тем, что объяснил права Бурбонов". Но в администрацию не вмешивался, что "обещало продлить благо-получие глуповцев без конца". Оказался девицею и был выс-лан за границу. Клемантннка де Бурбон - самозванка. Склонила солдат ме-стной инвалидной команды на свою сторону, поскольку ее отец был где-то градоначальником. После победы над своей пред-шественницей Палеологовой впала в беспробудное пьянство, была взята в плен новой претенденткой Лядоховской и содер-жалась в клетке на городской площади на потеху прохожим. Лядоховская Лнеля Алоизиевна (Нелька) - самозванка, ос-новывавшая свои претензии на том, что "тоже была как-то од-нажды призываема к градоначальнику". Свергла "девку Амаль-ку" (Штокфпш) и посадила ее в клетку, где уже содержалась Клемантннка де Бурбоп ("...к утру на другой день в клетке ни-чего, кроме смрадных их костей, уже не было!" - повествует глуиовский летописец). При появлении новых самозванок, Дупыш-Толстопятой и Матренки-Ноздри, "под шумок" убра-лась восвояси.
Мнкаладзе Ксаверий Георгиевич - князь, "черкашенин, по-томок сладострастной княгини Тамары", "обольстительной на-ружности" и столь охочий "до женского пола, что увеличил глу-повскос народонаселение почти вдвое" и "умер от истощения сил". При этом он был из тех немногих градоначальников, при которых глуповцам удалось слегка перевести дух. Застав их в состоянии полного одичания ("перестали стыдиться, обросли шерстью и сосали лапы"), "изумленный" Мнкаладзе счел за благо "1) просвещение и сопряженные с оным экзекуции пре-кратить и 2) законов не издавать". Благодаря этому жители вскоре приняли человеческий облик. Макаладзе не только сам отличался учтивостью, но и полицейские при нем "настолько усовершенствовали свои манеры, что не всякого прохожего хва-тали за воротник". Разительный контраст между этой более чем скромной деятельностью и очевидными успехами "на том мир-ном пути, по которому чуть-чуть было не пошла глуповская цивилизация" при нем, Беневоленском и Прыще, иллюстриру-ет излюбленную мысль Щедрина о благотворности исчезнове-ния или хотя бы ослабления административного вмешательства в народную жизнь. Палеологова Ираида Лукинична - первая из самозванок, объявившихся после смятения, вызванного историей с Бруда- стым-Органчиком. Свои претензии основывала на своей "ис-торической" фамилии и на том, что ее покойный муж, винный пристав, однажды где-то временно исполнял обязанности гра-доначальника. Во главе трех солдат инвалидной команды зах-ватила казну и объявила себя градоначалыпщей. Осажденная следующей претенденткой, Клемантинкой де Бурбон, взорва-ла себя вместе с казной. В "Сказании о шести градоначалыш-цах" много деталей, сходных с событиями Смутного времени и дворцовыми переворотами в России XVIII в. Прыщ Иван Пантелеич - подполковник. По его собствен-ным словам, "в сражениях не бывал-с, но в парадах закален даже сверх пропорции". Состояния "изрядного" ("Командовал-с; ста-ло быть, не растратил, а умножпл-с"), прибыл в Глупов с "пла-ном кампании": "отдохнуть-с!" От всякого вмешательства в обы-вательские дела отказался, чем привел город к неслыханному по глуповским меркам изобилию: "хлеба уродилось столько, что, кроме продажи, осталось даже на собственное употребле-ние". Однако непривычных к благоденствию жителей настора-живали некоторые странности в поведении градоначальника ("...каждую ночь уходит спать на ледник" и т. п.). В конце кон-цов обнаружилось, что у П. фаршированная голова.
Угрюм-Бурчеев - в прошлом "прохвост" (просторечное ис-кажение слова "профос" - полковой палач, позднее - "пара-шечник", уборщик нечистот), назначенный глуповскнм градо-начальником за преданность: в доказательство своей любви к начальнику отрубил себе палец. В значительной мере прототи-пом его служил фаворит Павла I, а затем и Александра I Л.А.Аракчеев. Выполняя желание Александра создать военные поселения, он, как сказано в статье энциклопедического слова-ря Брокгауза и Ефрона, "повел дело круто, с беспощадною пос-ледовательностью, не стесняясь ропотом народа... Кроме угож-дения воле монаршей и исполнения требований службы, он ни-чем не стеснялся". Воспользовавшись деталями внешности Аракчеева и частично Николая I, сатирик создал гротескный образ "мрачного идиота", столь же гиперболизированный, как и упоминаемый портрет Угрюм-Бурчсева на фоне пустыни, "посреди которой стоит острог; сверху, вместо неба, нависла серая солдатская шинель...". Герой имеет обыкновение спать на голой земле, есть сырое лошадиное мясо, часами маршировать в одиночку, подавая самому себе команды, и т. п. В его фигуре и поступках доведены до крайности "виртуозность прямолиней-ности", страсть к "нивелляторству" (уравнительности), готов-ность "взять в руки топор и, помахивая этим орудием творче- ства направо и налево, неуклонно идти, куда глаза глядят", - черты, существующие в самых разных идеологических обличь-ях отчетливо тоталитаристского свойства - как современных писателю, так и более поздних. Некоторые картины разрушения старого Глупова при Уг-рюм-Бурчсеве ради возведения нового города, при всей своей фантастичности, кажутся пророческим предупреждением: "От зари до зари люди неутомимо преследовали задачу разруше-ния собственных жилищ, а на ночь укрывались в устроенных на выгоне бараках... Казалось, что рабочие силы Глупова сде-лались неистощимыми и что чем более заявляла себя бессты-жесть притязаний, тем растяжимее становилась сумма орудий, подлежащих се эксплуатации". Однако эта "бесстыжесть при-тязаний" дает осечку при попытке "мрачного идиота" "унять" реку, озадачившую и оскорбившую сто своим вольным течени-ем. По его приказу ее запрудили, породив у него мечты о "сво-ем собственном море" и выгодах, которые оно принесет (нео-жиданно напоминающие фантазии Порфирия Головлева). Од-нако река вскоре смыла преграду, и это становится символом конечного поражения всякого произвола над жизнью. Набира-ет силу и возмущение действиями градоначальника, таящееся в человеческих душах. История Угрюм-Бурчеева, а с ней и вся книга, завершается грозной картиной "не то ливня, не то смерча", гневно налетев-шего на Глупов:"раздался треск, и бывший прохвост моменталь-но исчез, словно растаял в воздухе". Остается загадкой, аллего-рическая ли это картина сокрушительного народного бунта или катастрофа, ниспосланная самой природой, которой Угрюм-Бурчеев бросил безрассудный вызов, посягнув на "извечное, не-рукотворное". Обращает на себя внимание то, что на звучав-шую с напыщенной торжественностью фразу о начале схватки Угрюм-Бурчеева с рекой: "Борьба с природой восприяла нача-ло" - откликается чеканный финал главы, звучащий как апо-калипсический итог градоначальнических деяний: "История прекратила течение свое". Фердыщенко Петр Петрович - бригадир, бывший денщик князя Потемкина. Сначала глуповцы при его правлении "свет узрили", поскольку Фердыщенко по своей простоте целых шесть лет "ни во что не вмешивался". Однако потом "сделался деятелен" и вошел во вкус, беззастенчиво утоляя свои алчность и лгобострастие. С недовольством же глуповцев, вызванным го-лодом и пожарами, "справлялся", выпрашивая у начальства вместо хлеба воинскую команду. Его путешествия из конца в конец по городскому выгону в сумасбродной надежде, что от этого "утучнятся поля, прольются многоводные реки, поплы-вут суда, процветет скотоводство, объявятся пути сообщения", - это злая пародия на торжественные поездки но стране царя и других ''высоких особ" (начиная со знаменитого путешествия Екатерины II в Крым, когда на ее пути возводились декоратив-ные деревни, получившие прозвище потемкинских).