Тихим летним утром Александра Павловна Липина, моло-дая вдова, местная помещица, живущая в своем имении со сво-им братом, отставным штаб-ротмистром Сергеем Павловичем Волынцевым, направляется в соседнюю деревню, где она зани-мается благотворительностью (ухаживает за больной стару-хой). Возвращаясь обратно, она встречает Михаила Михайло-вича Лежнева, соседского помещика, которому она нравится. Одновременно ей навстречу попадается Константин Диомидо-вич Пандалевский, который живет у соседки Александры Пав-ловны - Дарьи Михайловны Ласунской, богатой помещицы, в качестве "приемыша или нахлебника". Пандалевский "по-мол-чалннски" услужлив и угодлив. Он передает Александре Пав-ловне приглашение на обед от Дарьи Михайловны, говорит, что к той должен вот-вот приехать замечательный человек - барон Муффель из Петербурга. Барон написал какую-то статью по экономике и спрашивает у Дарьи Михайловны совета "по ли-тературной части". Распрощавшись с Липиной, Пандалевский принимает раз-вязный тон и заигрывает со встретившейся ему крестьянской девушкой, но в самый неожиданный момент появляется Баси-стов (учитель сыновей Дарьи Михайловны - Вани и Пети) и презрительно упрекает Пандалевского, которого явно недолюб-ливает. Пандалевскнй приходит к себе и сосредоточенно разучива-ет музыкальный этюд - ему надо позаботиться о том, чем он будет развлекать свою богатую покровительницу. Дом Дарьи Михайловны Ласунской считался чуть ли не пер-вым во всей губернии. Дарья Михайловна была знатной и бо-гатой вдовой тайного советника. И хотя Пандалевский уверял всех окружающих, что ее вся Европа знает, Европа знала ее мало, даже в Петербурге она важной роли не играла, хотя в Москве ее все знали и ездили к ней. В молодости она была хо-роша собой, к настоящему времени ее красота увяла, но замаш-ки светской львицы у нее сохранились. Каждое лето она вместе со своими детьми (их было у нее трое: сыновья Ваня и Петя десяти и девяти лет и дочь Наталья семнадцати лет) выезжала в деревню. От нее порядком доставалось местным провинци-альным барыням, которых она терпеть не могла, а кроме того, не считала нужным стеснять себя в деревне. Пандалевский, выучив этюд, спускается в гостиную, "салон" уже в разгаре. В частности, присутствует некто Африкан Семе-нович Пигасов, который был "озлобленный противу всего и всех - особенно против женщин, - он бранился с утра до вече-ра, иногда очень метко, иногда очень тупо, но всегда с наслаж-дением". Происходил он от бедных родителей. Пигасов "сам себя воспитывал, сам определил себя в уездное училище, по- том в гимназию, выучился языкам, французскому, немецкому и даже латинскому, и, выйдя из гимназии с отличным аттеста-том, отправился в Дерпт, где постоянно боролся с нуждою, но выдержал трехгодичный курс до конца... Мысли его не возвы-шались над общим уровнем, а говорил он так, что мог казаться не только умным, но очень умным человеком. Получив степень кандидата, Пигасов решился посвятить себя ученому званию: он понял, что на всяком другом поприще он бы никак не мог угнаться за своими товарищами... Но тут в нем, говоря попрос-ту, материала не хватило.,. Он жестоко провалился в диспуте, между тем как живший с ним в одной комнате другой студент" над которым он постоянно смеялся, человек весьма ограничен* ный, но получивший правильное и прочное воспитание, востор-жествовал вполне". Пигасов сжег все свои книги и поступил на службу. Чиновником он оказался бойким, хотя и не слишком распорядительным. Однако ему захотелось поскорее "выско-чить в люди" - он запутался и вскоре должен был выйти в от-ставку. После трех лет жизни в своей деревне, он женился на богатой вдове, но впоследствии стал тяготиться семейной жиз-нью. Пожив с ним несколько лет, жена тайком уехала от него в Москву и продала свое имение, в котором Пигасов только что отстроил усадьбу. Он было затеял тяжбу, но ничего не выиг-рал; и теперь доживал свой одинокий век, разъезжая по знако-мым, которых он ругал за глаза, а бывало что и в глаза. Пигасов затевает словесную баталию на свой излюбленный предмет: о женщинах. В частности, он заявляет, что на свете есть три разряда эгоистов: эгоисты, которые сами живут и жить дают другим, эгоисты, которые сами живут и не дают жить другим, наконец, эгоисты, которые и сами не живут и не дают жить дру-гим. Женщины, по его словам, большей частью принадлежат к третьему разряду. На возражение Дарьи Михайловны, что муж-чинам тоже свойственно ошибаться в суждениях, Пигасов от-вечает, что это действительно так, но разница между ошибкой женщины и "нашего брата" состоит в том, что "мужчина может, например, сказать, что дважды два - не четыре, а пять или три с половиною, а женщина скажет, что дважды два - стеарино-вая свечка". На вопрос о том, что ему нравится, Пигасов отве-чает, что литература, "да только не нынешняя". На просьбу по-яснить свою нелюбовь к современной литературе, Пигасов рас-сказывает случай о том, как он на паромной переправе повстре-чался с каким-то барином. "Паром пристал к крутому месту: надо было втаскивать экипажи на руках. У барина была коляс-ка претяжелая. Пока перевозчики надсаживались, втаскивая коляску на берег, барин так кряхтел, стоя на пароме, что даже жалко его становилось... Так и нынешняя литература: другие везут, дело делают, а она кряхтит".
Далее на вопрос одного из мальчиков, где находится какой-то город, Пигасов отвечает, что "в самой Хохландии". Потом заявляет, что "будь у меня лишние деньги, я бы сейчас сделал-ся малороссийским поэтом". На удивленные возгласы, разве он умеет писать по-малороссийски, Пигасов отвечает, что не уме-ет, "да оно и не нужно". Все недоумевают, а Пигасов поясняет, что надо "только взять лист бумаги и написать наверху: "Дума"; потом начать так: 'Той ты доля, моя доля!" или "Седс казачино Наливайко на кургане!", а там: "По-пид горою, по-пид зеленою, грае^рае воропае, гоп! гоп!" или что-нибудь в этом роде. И дело в шляпе. Печатай и издавай. Малоросс прочтет, подопрет ру-кою щеку и непременно заплачет, - такая чувствительная душа!" Учитель Басистов возмущается, что это клевета на малорос-сийский народ, который он искрение любит, и что "грае, грае, воровае" - полнейшая бессмыслица. Тут появляются Волын-цев и Липина. Пигасов язвит по поводу барона, которого все ждут, считая философию никчемной отвлеченностью, а по его сведениям, ба-рон "Гегелем так и брызжет". Пигасов презирает "высшие" точ-ки зрения, восклицает: "И что можно увидать сверху? Небось коли захочешь лошадь купить, не с каланчи на нее смотреть станешь!" Вскоре Дарья Михайловна получает известие, что барон по-лучил предписание тотчас вернуться в Петербург, а статью пе-редает со своим приятелем Дмитрием Николаевичем Рудиным. Входит Рудин, "человек лет тридцати пяти, высокого роста, несколько сутуловатый, курчавый, смуглый, с лицом непра-вильным, но выразительным и умным... Платье на нем было не ново и узко, словно он из него вырос". Рудин представляется, говорит, что у него имение в Т...ой губернии, что здесь он недавно, что с бароном они друзья - Рудин помогает ему в разного рода начинаниях, хотя сам в от-ставке. Статья, которую он привез, оказывается, толкует "об отношении промышленности к торговле в нашем отечестве". Пигасов язвительно интересуется тем, насколько эта стать-ся отвлеченного характера, добавляя, что абстрактные рассуж-дения - беда нынешнего времени и что нужно в первую оче-редь "подавать" факты. Рудин рассудительно отвечает, что "ба-рон в этом деле дилетант, но в его статье много справедливого и любопытного, затем в словесной перепалке с Пигасовым изящно ловит его на непоследовательности в суждениях, гово-рит, что "общие положения" также необходимы (приводит в качестве примера учение Коперника и законы Ньютона). На неуважительное замечание Пигасова об "образованности" Ру-дин отвечает, что "все эти нападения на системы, на общие рас-суждения и так далее потому особенно огорчительны, что вме-сте с системами люди отрицают вообще знание, науку и веру в нее, стало быть, и веру в самих себя, в свои силы.... Скептицизм всегда отличался бесплодностью и бессилием... Если у челове-ка пет крепкого начала, в которое он верит, нет почвы, на кото-рой он стоит твердно, как он может дать себе отчет в потребно-стях, значении и будущности своего народа?" Пигасов злится и отходит в сторону. Рудин говорит увлеченно, и вскоре только один его голос раздается в комнате. На всех присутствующих он производит сильное впечатление, так как никто не ожидал найти в нем че-ловека замечательного: он был так посредственно одет, о нем ходило так мало слухов. Дарья Михайловна про себя думает о том, как она оделит Рудина своими милостями, выведет в свет. На вопрос Рудина отчего он нападает на женщин, Пигасов от-вечает, что он "до всего человеческого рода небольшой охотник", а на вопрос, что могло ему дать такое дурное MHeirae о людях, Пигасов заявляет, что причиной этому - изучение своего соб-ственного сердца, в котором он с каждым днем открывает все более и более дряни. Рудин говорит, что сочувствует Пигасову, замечает, что "какая благородная душа не испытала жажды са-моуничижения?" Пигасов отвечает, что благодарит за выдачу его душе "аттестата в благородстве", но он в этом не нужда-ется. Рудин начинает говорить о самолюбии, доказывать, что са-молюбие - тот архимедов рычаг, которым движется личность, чтобы работать на всеобщее благо. Все его слушают. Один Пи-гасов стоит в стороне, потом уходит, но этого никто не замеча-ет. Более других были поражены гостем учитель Басистов и дочь Дарьи Михайловны, Наталья. Пандалевский играет выу-ченный этюд, Рудин говорит, что музыка напомнила ему вре-мя, проведенное в Германии. Оказывается, он провел год; в Гей-дельбёрге и около года в Берлине. На просьбу рассказать что-нибудь из студенческой жизни Рудин припоминает несколько случаев. Однако "в описаниях его недоставало красок. Он не умел смешить. Впрочем, Рудин от рассказов своих загранич- кых похождений скоро перешел к общим рассуждениям о зна-чении просвещения и науки, об университетах и жизни уни-верситетской вообще. Широкими и смелыми чертами набро-сал он громадную картину. Все слушали его с глубоким внима-нием. Он говорил мастерски, увлекательно, не совсем ясно... но самая эта неясность придавала особенную прелесть его речам. Обилие мыслей мешало Руднну выражаться определительно и точно. Образы сменялись образами; сравнения, то неожиданно смелые, то поразительно верные, возникали за сравнениями... Все мысли Рудина казались обращенными в будущее; это при-давало им что-то стремительное и молодое". После окончания вечера все между собой говорят о Рудине, а Наталья не может ночью заснуть. На другой день Рудина приглашает к себе Дарья Михаилов-на. Она разговаривает с ним, пускается в воспоминания. Одна-ко, рассказывая о людях, с которыми она зналась, Дарья Ми-хайловна неизбежно переходила на себя. "О каком бы лице ни заговорила Дарья Михайловна, на первом плане оставалась все-таки она, она одна, а то лицо как-то скрадывалось и исчезало. Зато Рудин узнал в подробностях, что именно Дарья Михай-ловна говорила такому-то известному сановнику, какое она имела влияние на такого-то знаменитого поэта. Судя по рас-сказам Дарьи Михайловны, можно было подумать, что все за-мечательные люди последнего двадцатипятилетня только о том и мечтали, как бы повидаться с ней, как бы заслужить ее распо-ложение". О Пигасове Рудин отзывается как о человеке неглу-пом, но замечает, что "в отрицании полном и всеобщем - нет благодати. Отрицайте все, и вы легко можете прослыть за ум-ницу: эта уловка известная. Добродушные люди сейчас готовы заключить, что вы стоите выше того, что отрицаете: А это часто неправда. Во-первых, во всем можно сыскать пятна, а во-вто-рых, если вы даже и дело говорите, вам же хуже: ваш ум, на-правленный на одно отрицание, бледнеет, сохнет... Порицать, бранить имеет право только тот, кто любит".
Дарья Михайловна, говоря о соседях, с похвалой отзывает-ся о Михаиле Михайловиче Лежневе, Рудин говорит, что знал его прежде. В это время докладывают, что приехал Лежнев (у него дело с Дарьей Михайловной по размежеванию). Ласунс-кая представляет ему Рудина, тот холодно с ним здоровается, а на замечание Рудина, что они вместе учились в Германии, от-вечает, что "мы и после встречались". На упреки Ласунской, что он редко ездит к ней, Лежнев отвечает, что не принадлежит к их кругу, а кроме того, он "не любит стеснять себя", что, мол, у него и фрака порядочного нет, и перчаток нет. Сказав, что ус-ловия размежевания обсуждены и утверждены, Лежнев проща-ется и уезжает, несмотря на уговоры остаться. После его ухода Рудин говорит о нем, что он "болен той же болезнью", что и Пигасов - "желаньем быть оригинальным. Тот прикидывается Мефистофелем, этот - циником. Во всем этом много эгоизма, много самолюбия и мало истины, мало любви. Ведь это тоже своего рода расчет: надел на себя человек маску равнодушия и лени, авось, мол, кто-нибудь подумает: вот человек, сколько талантов в себе погубил! А поглядеть попристальнее - и та-лантов-то в нем никаких нет". Дочь Дарьи Михайловны, Наталья, "училась прилежно, чи-тала и работала охотно. Она чувствовала глубоко и сильно, но тайно... Черты ее лица были красивы и правильны, хотя слиш-ком велики для семнадцатилетней девушки". На прогулке Наталья сталкивается с Рудиным, они идут вместе в сад. Рудин говорит с пей о поэзии, заявляет, что по-эзия не только в стихах, она разлита везде вокруг. На вопрос, сколько Рудин намерен оставаться в этих местах, он отвечает, что "все лето, осень, а может быть, зиму", говорит, что он чело-век небогатый, дела его расстроены, а кроме того, ему надоело "таскаться с места на место". Наталья удивляется таким сло-вам, говорит, что Рудин с его талантами должен "трудиться, ста-раться быть полезным". Тот отвечает, что он бы рад, да "где най-ти искренние, сочувствующие души?" Тем не менее, он благо-дарит Наталью, заявляет, что ее слово напомнило ему его долг, его дорогу, что он должен действовать, а не растрачивать свои силы на пустую, бесполезную болтовню. "И слова его полились рекою. Он говорил прекрасно, горячо, убедительно - о позоре малодушия и лени, о необходимости делать дело. Он осыпал самого себя упреками, доказывал, что рассуждать наперед о том, что хочешь сделать так же плохо, как накалывать булавкой на-ливающийся плод... Он говорил долго и окончил тем, что еще раз поблагодарил Наталью Алексеевну". На прощание Рудин позволяет себе вольность - пожимает Наталье руку. По пути к дому они встречаются с Волынцевым, который видит переме-ну, произошедшую в Наталье за последние дни, и страдает от этого. Вернувшись к себе домой, Волынцев видит у своей сестры Лежнева. Александра Павловна просит брата, чтобы он помог убедить Лежнева в том, что Рудин - необычайно умный и крас-норечивый человек. Лежнев скептически отзывается о Рудине, Александра Павловна говорит, что его задевает превосходство Рудина. На это Лежнев, по настоянию Александры Павловны, рассказывает о прошлом Рудина (Лежнев хорошо знал Рудина раньше): "Родился он в Т...вс от местных помещиков. Отец его скоро умер. Он остался один у матери. Она была женщина доб-рейшая и души в нем не чаяла: толокном одним питалась и все какие у нее были денежки употребляла на него. Получил он свое воспитание в Москве, сперва на счет какого-то дяди, а потом, когда он подрос и оперился, на счет одного богатого князька, с которым... сдружился. Потом он поступил в университет... уехал за границу. Из-за границы Рудип писал своей матери чрезвы-чайно редко и посетил ее всего один раз, дней на десять... Ста-рушка и скончалась без него, на чужих руках, но до самой смер-ти не спускала глаз с его портрета... Добрая была женщина и гостеприимная... потом я встретился с Рудиным за границей. Там к нему одна барыня привязалась из наших русских, синий чулок какой-то, уже немолодой и некрасивый, как оно и следу-ет синему чулку. Он довольно долго с ней возился и, наконец, ее бросил... или нет, бишь, виноват: она его бросила". Л ипина упрекает Лежнева в том, что он представил факты в неприязненном свете, тот отвечает, что рад был бы поверить в то, что Рудин изменился.
Дальше>>