Кризис    патриархального   мира   и    патриархального   сознания    оста­ется в центре авторского внимания    и в   "Грозе". Но   в этой    драме Остро­вский   придает         проблеме    совершенно   иное   звучание,    рассматривает   ее

под принципиально новым углом.

       Классицистическая     "окаменелость"   персонажей глубоко   соответ-

ствует    всей   системе    патриархального   мира.   Это    его   неспособность   к изменениям,,   его    яростное    сопротивление   любому    чужеродному   эле-

менту    порабощает   всех,   входящих    в   круг   патриархального    мира,   фор­мирует   души,    неспособные   существовать    вне   его    замкнутого    круга.

Безразлично, нравится им эта жизнь   или нет   - в    другой они   жить просто не    сумеют.   Герои   пьесы    принадлежат   к    патриархальному   миру,   и    их кровная с ним   связь, их    подсознательная от   него зависимость   - скрытая пружина   всего          действия   пьесы;    пружина,   заставляющая     героев   совер-

шать    по   большей   части   "марионеточные"    движения,    постоянно    подчер­кивать   свою    несамостоятельность,    несамодостаточность.    Образная    сис­тема    драмы          почти     повторяет     общественную     и    семейную    модель

патриархального    мира.   В   центр    повествования, как   и в   центр патриар­хальной    общины,    помещены    семья    и    семейные    проблемы.    Доминанта

этого    малого   мирка   -   старшая    в семье,   Марфа Игнатьевна.    Вокруг нее группируются   на    различном   отдалении   члены    семейства   -    дочь,    сын, невестка   и   почти    бесправные   обитатели   дома: Глаша   и Феклуша.   Та же "расстановка сил" организует и   всю жизнь    города: в   центре Дикой   (и не упомянутые   в   пьесе   купцы    ем уровня),   на периферии   - лица   все менее и   менее    значительные,   не   имеющие    денег   и   общественного    положения.

От    мира   Калинов   отгородился    столь   прочно,   что   вот    уж   больше

века    не   проникает   в   город ни   одно веяние   живой жизни.    Посмотрите на калиновском   "прогрессиста    и   просветителя"   Кулигина!     Этот   механик-

самоучка,    чьи любовь   к науке   и страсть    к общественному   благу ставят

его    на   грань юродства   в    глазах   окружающих,   все    пытается   изобрести

"перпету-мобиль":    он,   бедняжка,   и   не    слыхал,   что   в     большом   мире давным-давно    доказана    принципиальная    невозможность     вечном     дви-

гателя...    Он   вдохновенно   декламирует    строки   Ломоносова    и    Держави­на, и даже сам пишет стихи в их духе...   И оторопь   берет: будто    не было еще   ни   Пушкина,    ни   Грибоедова,   ни Лермонтова,    ни Гоголя,   ни Некра­

сова! Архаизм, живое ископаемое   - Кулигин.    И его   призывы, ем   идеи, его

просветительские    монологи   об   общеизвестном,    о   давно   открытом кажутся калиновцам безумными новшествами, дерзостным потрясением основ:

     "Дикой. Да гроза-то что такое, по-твоему? А? Ну, говори!

     Кулигин. Электричество.

     Дикой   (топнув ногой).    Какое еще   там елестричество!    Ну как   же ты не   разбойник!      Гроза-то   нам   в    наказание   посылается, чтобы    мы чувст-

вовали,    а   ты хочешь   шестами   да    рожнами   какими-то,   прости    господи,

обороняться. Что ты, татарин, что ли? Татарин ты? А? Говори! Татарин? Кулигин. Савел Прокофьич, ваше степенство, Державин сказал:

              Я телом в прахе истлеваю,

              Умом громам повелеваю.

     Дикой. А за эти вот слова тебя к городничему..."

     Ни   громоотводы,   ни    Ломоносов,   ни   вечный    двигатель   Калинову не нужны:    всему   этому   попросту    нет   места в   патриархальном мире.   А что же   происходит      за   его   границами?    Там   бушует океан,   там разверзаются

бездны    -   словом,   "Сатана   там    правит   бал".   В    отличие   от   Толстого, полагавшего   возможным     параллельное    и      независимое     существование

двух    миров:   патриархального,    замкнутого   на   себе   и     неизменного,   и современного,    постоянно    меняющегося,    Островский   видел    их    принци-

пиальную     несовместимость,   обреченность застывшей,   не    способной   к

обновлению     жизни.     Сопротивляясь    надвигающимся   новшествам,     вы-

тесняющей     его    "всей     стремительно    несущейся     жизни",   патриархаль­ный    мир   вообще   отказывается    эту   жизнь   замечать,   он    творит   вокруг себя   особое    мифологизированное   пространство,     в   котором    -    единст­венном   -   может    быть   оправдана   его    угрюмая,   врачебная   всему чужому замкнутость.

     Вокруг   Калинова    творится   невообразимое:   там    с   неба   падают   це­лые     страны,          населенные    кровожадными   народами:     например,    Литва

"на нас с неба упала... и где был какой бой с ней, там для памяти курганы насыпаны".   Там    живут   люди   "с    песьими   головами";   там     вершат   свой неправедный    суд   султан   Махнут    персидский    и   султан     Махнут   турец-

"Нечего делать, надо покориться! А вот когда будет у    меня миллион, тогда я поговорю". Этот    миллион даст   Кулигину на    судилище "право сноса", будет самым веским аргументом в его пользу. А пока миллиона

нет,   умница   Кулигин    "покоряется".   Покоряются,    ведя   свою тихую

обманную игру, все: Варвара, Тихон, лихой Кудряш,    покоряется затя­нутый   уже   в    замкнутое пространство   Калинова Борис.   Катерина же покориться   не    может.   Выродившаяся   в    патриархальном   сознании в пустой обряд Вера жива в ней, ее ощущение вины и греха прежде всего личностно; она верует и кается с пылом первых христиан, не закосте-   ! невших    еще   в   религиозной обрядности.    И это   личностное восприятие жизни,    Бога,   греха,   долга    выводит Катерину   из замкнутою    круга и противопоставляет   ее    калиновскому   миру.   В    ней   увидели калиновцы явление    куда более   чужеродное, чем    горожанина Бориса   или деклами­рующет    стихи   Кулигина.   Потому Калинов   и организовался   в судилище над Катериной.

      В блестящем этюде "А судьи кто?" В. Турбин тонко исследует тему суда в "Грозе": "Никого не хочет судить   Кулигин. С    усмешечкой укло­няется от роли судьи простушка Варвара: "Что мне тебя судить?    У меня свои грехи есть." Но не им    противостоять охватившему   Калинов массо­вому психозу. А психоз   разжигают две    мельтешащих на   сцене чудачки: странница   Феклуша   и   барыня    с   лакеями."   Феклушины    повествования о Махнутах и людах с песьими головами представляются Турбину важ­нейшим элементом поэтики пьесы: "И глядятся друг    в друга,   будто в зеркало, два мира: фантастический и реальный. И опять мы встречаем-

ся со сборищем монстров, кентавров. Правда, на сей раз их причудливые   Н

фигуры - только фон, на котором, по мысли скиталицы-странницы,    С

яснее выступает праведность суда, творимого здесь, в    Калинове. Этот

суд затаился в ожидании жертвы. И жертва является: в раскатах грома,

в сверкании молнии раздается естественное, честное   слово взалкавшей

очищения грешницы.   А что   было дальше,    слишком известно.   Где-то в царстве    Махнутов   турецкого   и    персидского   Катерину,   может быть, помиловали бы; но в Калинове пощады ей нет.

      Гонимая   в бездну,   в пропасть   всепроникающим, всенастигающим словом   самодеятельном   суда,    грешница   уходит   из    жизни:   "В омут лучше... Да скорей, скорей!"'